Заблуждение

В трактате «О Мире» мы пришли к довольно неприятному заключению, что значительная часть окружающего нас мира, вероятно, существует лишь в качестве удобного человеческого представления. Мы научились сомневаться в существовании обыкновенного стола, а затем, к собственному удовлетворению, вернули ему это существование, поскольку сидеть за несуществующим столом оказалось бы несколько затруднительно.

В этом нет ничего предосудительного. Наше сознание непрерывно упрощает действительность, выделяет в ней отдельные объекты, наделяет их свойствами и устанавливает между ними отношения. Благодаря этому мы способны действовать в мире, фундаментального устройства которого, по всей видимости, до конца не понимаем.

Но существуют и другие заблуждения.

В отличие от полезных условностей, позволяющих нам ориентироваться в действительности, эти представления могут мешать её познанию и заставлять нас действовать вопреки собственным интересам. Некоторые возникают естественным образом, вследствие ограниченности человеческого мышления. Другие передаются от поколения к поколению, постепенно превращаясь в традиции и общественные нормы. Третьи сознательно создаются и распространяются людьми, которые имеют вполне определённые причины желать, чтобы окружающие верили в то, что им говорят.

Причём последние вовсе не обязательно являются наиболее опасными.

Ложь, которую человек распознаёт как ложь, имеет ограниченную власть над ним. Гораздо интереснее положение дел, когда ложное утверждение становится настолько привычным, что его перестают воспринимать как утверждение вообще. Оно превращается в нечто само собой разумеющееся, в часть общественного порядка, в очевидность, которую даже не требуется доказывать.

Так возникают целые системы представлений, внутри которых человек способен прожить всю жизнь, ни разу не задавшись вопросом об их происхождении.

И всё же особенно удивительно наблюдать подобное в цивилизации, которая располагает наукой.

Человечество научилось исследовать строение материи, восстанавливать историю собственной планеты, изменять генетический материал живых существ и отправлять аппараты к другим небесным телам. Мы умеем обнаруживать процессы, происходящие за миллиарды световых лет от нас, и изучать структуры, размеры которых меньше всего, что способен различить человеческий глаз.

Казалось бы, обладание подобными средствами познания должно было существенно изменить отношение людей к действительности.

В некотором отношении так и произошло. Люди охотно пользуются плодами науки. Они принимают лекарства, летают на самолётах, используют средства связи и доверяют устройствам, принципов работы которых зачастую совершенно не понимают. Их не особенно смущает, что для существования всего этого потребовались столетия научных исследований, сложнейший математический аппарат и множество открытий, противоречащих обыденной интуиции.

Однако с самим научным методом отношения складываются несколько сложнее.

Обыкновенный человек нередко оказывается вполне доволен наукой до тех пор, пока её выводы не требуют от него ничего неприятного. Он может восхищаться техническим прогрессом и одновременно отвергать результаты исследований, если те вступают в противоречие с его привычками, политическими убеждениями или религиозными представлениями.

Научное знание допускается в повседневную жизнь в качестве полезного инструмента, но далеко не всегда получает право изменять представления самого человека.

Разумеется, подобное отношение свойственно не всем. Существует множество людей, искренне интересующихся наукой и готовых пересматривать собственные убеждения. Более того, даже учёные не обладают иммунитетом от предрассудков и ошибок. Но нас интересует не столько количество заблуждающихся, сколько сам механизм, позволяющий цивилизации пользоваться результатами научного познания, не распространяя его принципы на остальные области своей жизни.

Особенно хорошо это противоречие проявляется там, где научные знания сталкиваются с общественными интересами.

Я помню, как ещё во время школьного обучения нас регулярно учили экологической ответственности. Нам рассказывали о необходимости экономить ресурсы, пользоваться многоразовыми сумками, правильно сортировать отходы и не выбрасывать еду. Всё это преподносилось как важная часть заботы об окружающем мире, и, разумеется, в самих этих советах не было ничего плохого.

Меня заинтересовало другое.

Почему разговор об экологической ответственности столь охотно ограничивался подобными мелочами? Почему нам рассказывали о пластиковых пакетах, но уделяли несоразмерно меньше внимания животноводству, которое использует колоссальные площади земли, способствует выбросам парниковых газов и оказывает существенное воздействие на экосистемы? Почему вместо обстоятельного обсуждения личного автомобильного транспорта, его экологических последствий и возможных альтернатив нам предлагали прежде всего не забывать выключать свет?

Ведь переход на растительное питание и отказ от регулярного использования личного автомобиля там, где имеются подходящие альтернативы, относятся к наиболее существенным изменениям, которые многие люди способны предпринять для уменьшения собственного экологического воздействия. Это не единственные меры: значение имеют также авиаперелёты, энергоснабжение жилья, общий объём потребления и множество других обстоятельств. Но именно поэтому следовало бы сравнивать их действительную эффективность, а не просто перечислять наиболее безобидные советы.

Вместо этого экологическая ответственность нередко превращалась в занятие, прекрасно совместимое с сохранением практически всех прежних привычек.

Можно продолжать потреблять животные продукты, ездить повсюду на автомобиле, покупать бесконечное количество ненужных вещей и при этом испытывать удовлетворение от того, что сегодня удалось не взять на кассе пластиковый пакет.

Конечно, пакет действительно лучше не брать без необходимости.

Но какое странное представление о мире должно сложиться у человека, чтобы он начал считать подобные действия достаточным ответом на экологический кризис?

Именно это противоречие произвело на меня в своё время особенно сильное впечатление. Я не мог отделаться от ощущения, что меня учили не столько экологической ответственности, сколько её внешним признакам. Что задача заключалась не в том, чтобы предоставить необходимые знания и позволить сделать из них выводы, а в том, чтобы создать у учащихся представление о том, что они уже знают, как правильно поступать.

Возможно, отдельные преподаватели искренне считали подобный подход достаточным. Возможно, учебные программы составлялись с учётом возраста учащихся, политических компромиссов, привычек общества или стремления не затрагивать слишком противоречивые темы.

Но от этого результат не становится менее неприятным.

Человеку рассказали о проблеме, предложили несколько удобных способов её решения и позволили считать вопрос в значительной степени закрытым. Самые существенные противоречия его образа жизни при этом могли остаться нетронутыми.

И такая практика вовсе не ограничивается экологическим образованием.

В экономике мы постоянно сталкиваемся с представлениями, которые кажутся естественными лишь потому, что к ним давно привыкли. Экономическая деятельность оценивается через денежные показатели, прибыль, производство, потребление и рост. Всё это действительно позволяет измерять определённые стороны хозяйственной жизни. Однако из увеличения прибыли не следует увеличение общественного благополучия, а из роста производства — улучшение условий существования людей.

Предприятие может успешно зарабатывать деньги, одновременно создавая значительные издержки для общества, которые не отражаются в стоимости его продукции. Государство может демонстрировать экономический рост, пока часть населения испытывает материальные лишения. Производство ненужных или быстро выходящих из строя товаров может приносить доход и увеличивать объём экономической деятельности, не обязательно делая чью-либо жизнь лучше.

Более того, уничтожение чего-либо с последующим восстановлением способно создать вполне положительные показатели экономической активности.

Мы не утверждаем, что существующие экономические показатели бесполезны. Они измеряют именно то, для чего были предназначены. Проблема начинается тогда, когда измеряемое принимают за желаемое, а средство — за конечную цель.

В политике положение дел не намного лучше.

Государства располагают целыми учреждениями, занимающимися сбором статистики, научными исследованиями, прогнозированием и оценкой последствий принимаемых решений. При этом политическая деятельность неизбежно связана с борьбой за власть, экономическими интересами, общественными настроениями и необходимостью сохранять поддержку населения.

Результатом становится весьма любопытное положение: общество способно достаточно хорошо знать о существовании проблемы и одновременно десятилетиями не предпринимать действий, соразмерных её масштабам.

Климатические изменения, загрязнение окружающей среды, разрушение экосистем, распространение предотвратимых заболеваний — всё это изучается на протяжении многих лет. Доклады публикуются, конференции проводятся, правительства объявляют новые цели и обязательства.

Но научное знание не превращается автоматически в политическое действие.

Разумеется, наука сама по себе не способна определить, какие именно цели следует считать правильными. Это вопрос ценностей и общественного выбора. Однако она позволяет исследовать последствия различных решений, сравнивать эффективность средств и обнаруживать несоответствие между провозглашёнными намерениями и действительными результатами.

Если государство утверждает, что стремится достичь определённой цели, но систематически отвергает наиболее обоснованные способы её достижения, возникает вполне закономерный вопрос: действительно ли эта цель является для него приоритетной?

С компаниями дело обстоит ещё интереснее. От коммерческого предприятия, существующего ради извлечения прибыли, было бы странно ожидать, что оно добровольно откажется от выгодной деятельности только потому, что её последствия не нравятся учёным. Иногда такое происходит, но рассчитывать на это как на универсальный механизм общественного благополучия было бы несколько наивно.

Между тем реклама, корпоративные заявления и общественные кампании позволяют представить экономическую заинтересованность как заботу о потребителе, обществе или природе. Компании охотно рассказывают о своей ответственности, государства — о своих достижениях, а религиозные организации — о нравственных истинах, которые они якобы призваны защищать.

При этом у каждого из этих институтов имеются собственные интересы, и далеко не всегда они совпадают с интересами тех, кому адресованы подобные заявления.

Не следует, однако, воображать, будто существует единый заговор, участники которого распределили между собой обязанности по обману человечества. Для воспроизводства ложных представлений подобная координация совершенно не обязательна.

Достаточно, чтобы одни люди были заинтересованы в распространении определённых идей, другие — в сохранении существующих порядков, а третьи просто не испытывали потребности что-либо проверять. Добавим к этому привычку подчиняться авторитетам, нежелание вступать в конфликты, экономическую зависимость и естественное стремление избегать неприятных выводов.

Получится система, способная существовать и воспроизводить себя без всякого центрального управления.

Некоторые из её участников действительно лгут. Другие искренне верят в распространяемые ими утверждения. Третьи прекрасно понимают ограничения собственных взглядов, но предпочитают не обсуждать их публично. Наконец, огромное количество людей вообще не задумывается о происходящем, поскольку занято более непосредственными заботами.

Именно поэтому бороться с подобной системой гораздо сложнее, чем с отдельным лжецом.

Лжеца можно разоблачить. Его утверждения можно проверить, а мотивы — исследовать. Но что делать с обществом, в котором заблуждение передаётся совершенно добросовестно, от одного человека к другому, от родителей к детям, от преподавателей к ученикам?

Мы имеем дело с ложным миром, для существования которого не требуется никакой ложной Вселенной.

Древние гностики представляли материальную действительность творением несовершенного или злонамеренного демиурга, а освобождение человека связывали с приобретением особого знания. В современных интерпретациях этой идеи мир иногда изображается как гигантская искусственная система, скрывающая от своих обитателей подлинную природу происходящего.

Однако люди способны построить вполне удовлетворительную тюрьму самостоятельно, используя исключительно известные нам свойства человеческой психики и общественных институтов.

Причём такая тюрьма обладает одним чрезвычайно удобным свойством: её заключённые нередко защищают её устройство.

Человек способен отстаивать политический порядок, который причиняет ему вред, оправдывать экономические отношения, в которых занимает заведомо невыгодное положение, и защищать традиции, ограничивающие его самого. Он может ненавидеть людей, никогда не причинивших ему вреда, поскольку однажды усвоил, что именно этих людей следует ненавидеть.

При этом он вовсе не обязательно глуп. Человеческий интеллект прекрасно способен обслуживать ложные убеждения. Более того, развитые способности к рассуждению иногда позволяют находить особенно изощрённые оправдания тому, во что человек уже решил верить.

Разум способен не только освобождать, но и защищать собственные цепи.

Текущее положение дел в мире заставляет сделать неприятное заключение: большая часть человечества живёт в заблуждении, и только единицы смогли окончательно освободиться от него.

Конечно, и эти единицы существуют в обществе, подвергаются воздействию его институтов, обладают человеческой психикой и всеми связанными с ней ограничениями. Их представления тоже сформированы обстоятельствами, которые они не выбирали. Они тоже способны ошибаться, обманывать себя и принимать желаемое за действительное. Более того, убеждение в собственной свободе от заблуждений представляется нам одним из наиболее удобных способов оказаться в их власти.

Нас это не особенно радует.

Но и не удивляет.

В конце концов, освобождение от одного заблуждения вовсе не гарантирует освобождения от следующего. За разрушенной картиной мира может обнаружиться другая, не менее ошибочная. За ней — третья. Вполне возможно, что этот процесс вообще не имеет окончательного завершения.

Существование подобной бесконечной последовательности не означает, что все представления одинаково ложны и что искать истину бесполезно. Напротив, некоторые описания действительности очевидно лучше других позволяют объяснять происходящее и предсказывать последствия наших действий. Именно поэтому мы предпочитаем исследование вере, доказательство авторитету, а исправление ошибок — их сохранению.

Но прежде чем человек сможет сознательно приступить к этому процессу, ему необходимо обнаружить, что в его представлениях вообще существует нечто, требующее пересмотра.

Для большинства заблуждений не требуется, чтобы человек был лишён зрения.

Достаточно, чтобы он не видел необходимости смотреть.

И с этого начинается Пробуждение.